
Иногда важная для общества информация становится доступной журналисту только при одном условии: имя человека, который ею делится, никогда не будет раскрыто. Анонимный источник — порой единственный канал, через который критически значимые сведения вообще могут увидеть свет. Как верифицировать информацию, полученную от анонимного собеседника, выстроить редакционный фильтр и обеспечить безопасность — и источника, и журналиста, и редакции?
Спросили об этом главного редактора издания «Пепел» (Белгородская и Курская области) Никиту Пармёнова и журналистку межрегионального медиа «Говорит НеМосква», пожелавшую сохранить анонимность.
⏳ Время на прочтение: ≈8 минут
Такие вопросы мы задали собеседникам:
- Что служит первым сигналом о том, что с источником вообще стоит работать?
- Как вы оцениваете общественную значимость информации, если источник не называет себя и не объясняет, откуда у него данные?
- Какие признаки почти сразу указывают на фейк, провокацию или манипуляцию?
- Как вы устанавливаете, что аноним действительно имеет отношение к информации?
- Что вы делаете, если источник отказывается раскрывать личность даже журналисту, и что нельзя обещать на этом этапе?
- Отличается ли проверка информации из анонимного источника от проверки любой другой информации и почему слив не должен становиться ядром публикации?
- Кому в редакции необходимо знать личность источника?
- Как вы объясняете аудитории происхождение информации, не раскрывая личность источника?
«Если источник не готов назвать себя редакции, публикация не выйдет»
Никита Пармёнов , главный редактор медиа «Пепел»
Главный сигнал того, что с источником стоит работать: он не просто проснулся и решил нам что-то рассказать, а пришёл после какого-то триггера — например, после публикации о происшествии, преступлении или человеке.
Ещё один признак того, что с источником стоит работать, — он не настаивает на срочной публикации, а просто делится информацией и может чётко объяснить и свою мотивацию, и то, каким образом у него оказались сведения
Если источник не готов назвать себя редакции и объяснить, откуда у него данные, информация опубликована не будет. Если мы считаем ее общественно значимой, то попробуем перепроверить с помощью других источников, которые могли с ней соприкоснуться. Скажем, если где-то на территории России упала российская авиабомба и убила человека, то на место выезжали военные, врачи, полицейские, МЧС и целый ряд других лиц.
На фейк, провокацию или манипуляцию в первую очередь указывает просьба человека опубликовать что-то побыстрее, а также попытки давить на жалость или совесть: «Вы не хотите помочь многодетной матери», «Вам плевать на преступления, которые прямо сейчас происходят у вас на глазах».
Настораживает и отказ раскрыть личность или подтвердить её через другие каналы связи, например, пообщаться во «ВКонтакте», «Одноклассниках» или инстаграме*.
Если источник предоставил фото или видео, должен насторожить отказ снять что-то заново на том же месте (хотя человек действительно может не иметь возможности или опасаться повторно посетить место съёмки, это тоже важно учитывать — прим. ред.). Кроме того, настораживают скандальность контента и сообщения о решениях, выходящих за рамки полномочий должностного лица: «Губернатор призвал в предвыборной агитации кастрировать геев», «Мэр Белгорода заявил на совещании о том, что на предприятиях Белгородской области начались мобилизационные мероприятия».
Чтобы установить, что аноним действительно имеет отношение к информации, мы находим региональную привязку через утёкшие базы данных. Например, сообщающий информацию о мародёрах житель Белгородской области, скорей всего, будет иметь белгородский номер телефона и какой-то локальный цифровой след. Если такого следа в ботах пробива нет, то в 99,9% случаев вам пытаются вбросить информацию.
Проводим идентификацию через соцсети, где можно отследить довоенный бэкграунд источника. Фото с отдыха в Египте в 2018 году, шашлыки летом 2021-го, рыбалка зимой 2022-го, 9 Мая с семьёй на городской площади. Это даёт понимание того, что аккаунт принадлежит реальному человеку. Важнейшим аспектом являются детали на фото, по которым можно идентифицировать человека: номера машины с нужным регионом, какое-то узнаваемое место в городе или области и всё, что позволяет сказать, что этот конкретный человек — житель конкретного города.
Потом мы задаём человеку вопросы о сведениях, которые стали нам известны из утёкших баз, и сопоставляем его ответы с этими данными: где работает, где живёт и так далее.
То, кому в редакции известна личность источника, зависит от его статуса и пожеланий. Есть источники, которые готовы говорить только с главредом. Есть источники, которые общаются с редакцией исключительно через бот обратной связи: так им проще контролировать один канал коммуникации и удаление из него сообщений Обычно личность источника знают сотрудники, добавленные в главный редакционный чат: это люди, которые за годы заслужили доверие редакции, сливов оттуда у нас не происходило. Сотрудники, которые не имеют должного уровня доступа, добавляются в другие чаты, к которым не подключён бот обратной связи и в которых не идёт обсуждение деталей, имён и тем, способных скомпрометировать источник информации. Пересылка сообщений в чаты более низкого уровня запрещена.
Аудитории мы ничего не объясняем, просто пишем: «По данным источника “Пепла”», «Как сообщил источник “Пепла” в оперативных службах» или просто «По данным “Пепла”». Источники часто требуют полной анонимизации, при которой мы не можем сказать даже сферу их деятельности. Поэтому при использовании анонимной информации мы берём ответственность за публикацию на себя. Объяснять что-либо в этой ситуации бессмысленно — это не даст аудитории никакой дополнительной возможности что-то проверить или оценить. К сожалению, ситуация такова: вы либо доверяете нам как редакции, которая сделала всё, чтобы проверить написанное, либо не доверяете. В нашем случае первая позиция пока что превалирует.
«Пачки фейков меняются в зависимости от повестки»
на условиях анонимности , журналистка издания «Говорит НеМосква»
Журналистка медиа о регионах «Говорит НеМосква», попросившая об анонимности
В 2024 году в «предложку» (бот в телеграме, куда читатели могут присылать информацию — прим. ред.) прислали новость из Курской области: волонтёрка, которая помогает беженцам, поделилась перепиской с чиновником. На скриншоте были жалобы на нехватку ресурсов и ответ чиновника о том, что помочь он не может: скоро выборы. Новость возмутила, я быстро её отписала. В тот же день коллеги спросили, уверены ли мы в достоверности. Я нашла волонтёрку в соцсетях и выяснила: она нам не писала, наше издание и чиновника не знает, а её ВК-страницу весь месяц взламывали. Мы написали вторую новость: честно признались, что всё было фейком, извинились и удалили материал. Это моя профессиональная ошибка: я расслабилась, очаровалась, меня ничего не удивило — бдительность была потеряна.
После этого я стала внимательнее к «предложке», особенно к сообщениям про беженцев, помощь, волонтёров в приграничье. Оказалось, фейки на эту тему — регулярное дело: смонтированные переписки с чиновниками, смонтированные кружки волонтёрки, реальные видео с ложными подписями. Я связывалась с волонтёрами во ВКонтакте — и в десяти случаях из десяти они нам не писали, хотя имена и фото в аккаунтах фейкометчиков совпадали с данными реальных волонтёров.
Все подобные сообщения были написаны эмоционально, с обязательным возмущением в конце. Эту закономерность отметила и нейросеть, которую я попросила проанализировать фейки из «предложки».
На фейк обычно указывают чрезмерная эмоциональность сообщения, вопросы, призванные нагнетать тревогу, конкретные имена и детали, создающие видимость достоверности, а также эксплуатация актуальных тем. Пачки фейков меняются в зависимости от повестки. В моей работе, например, сначала была Курская область, на которую зашла украинская армия, потом РПЦ, потом репродуктивные права женщин, потом выборы.
Большинству авторов фейковых сообщений я отвечала: «Да, всё и правда возмутительно». А затем спрашивала, можно ли позвонить, чтобы они рассказали подробнее. Абсолютно ни один человек, чью информацию я считала недостоверной, ещё не согласился на звонок. Кто-то просто пропал, кто-то говорил: «Это мне соседка рассказала, я ничего не знаю».
После вбросов про Курскую область я выработала чуйку и научилась их легко распознавать. Вижу, что часто используют нейросеть, чтобы наложить «возмутительное» на реальное. Стараюсь проверять всё, что вызывает у меня подозрения, особенно если оно касается актуальной темы, а также звучит слишком возмутительно. Есть абсурд, в который веришь, а есть такой абсурд, который даже для времен абсурда чрезмерно абсурден.
Я не беру в работу новость, если не могу убедиться в том, что она достоверная. Для проверки достоверности мне нужно понимать, кто источник. Стараюсь узнать имя, фамилию и сферу деятельности человека, чтобы хотя бы примерно установить его личность, потом найти в другой социальной сети и проверить сообщённые им сведения. Личность источника необходимо знать автору материала. Пожалуй, также её могут знать редактор, работающий с журналистом, и главный редактор.
Увы, если человек не согласен поделиться своей личностью со мной, я вынуждена отказаться от темы — даже если она очень важная, и я понимаю, что она может привлечь аудиторию и разойтись по другим изданиям. Источники вынуждены оставаться анонимными, журналисты — обязаны эту анонимность сохранять. Мне хочется верить людям, которые могут делиться с нами фактами и которым нужна наша информационная поддержка, однако фейкомётчики не дремлют: наученная нашей «предложкой», я не верю уже никому.
Хотя знаю, что расслабиться, ошибиться и поспешить может каждый.
Когда источник информации анонимен, доверие к ней во многом зависит от доверия читателя к изданию. Таковы реалий. И мы должны работать с этим: публиковать достоверную информацию, не подводить читателя, доказывать, что нам можно верить, и признавать ошибки, если они случаются.
Текст подготовила наша волонтёрка Мария Ч. Хотите получить практический опыт в медиа? Приходите в «Четвёртый сектор»
* продукт компании Meta Platforms, признанной в России экстремистской организацией и запрещённой


