Решили связать жизнь с журналистикой?

Это первая публикация нашей серии писем «Вход в профессию».

Текст доступен бесплатно. Если хотите прочитать другие письма серии, оформите платную подписку: 5 писем придут вам на почту, в конце каждого — упражнения и вопросы для размышления. Стоимость подписки: 15 евро / 1500 рублей.

Письма выходят в рамках проекта «Закваска». Узнай про все его возможности здесь.

Чтение этого текста займёт у вас примерно 20 минут. Оно разделено на три части. В первой вы узнаете, как медиа по всему миру теряют свободу и с какими вызовами сталкиваются. Во второй — вспомните, что происходило с журналистикой в России последние годы, и посмотрите на то, во что превратилась медиасфера. В третьей — узнаете мнения коллег и получите ответ на вопрос, почему они остаются в профессии.

🌍 Что происходит в мире

2026 год поставил новый рекорд: Всемирный индекс свободы прессы опустился до минимального уровня за 25 лет. Впервые в истории индекса больше половины стран мира оказались в категориях с «трудной» или «очень серьёзной» ситуацией со свободой прессы: 94 страны из 180.

Расширение ограничительных законодательных мер, особенно связанных с политикой национальной безопасности, последовательно подрывает право на информацию, в том числе в демократических странах, гласит доклад «Репортёров без границы». За последний год сильнее всего снизился правовой показатель индекса, что свидетельствует о растущей криминализации журналистики. 

Журналисты во всем мире теряют свободу, и причина — не только войны и глобальный поворот к авторитаризму. Значимый фактор — экономическая ситуация, когда на медиа давят структуры, от которых редакции зависят финансово (собственники, рекламодатели, спонсоры и власти, которые не предоставляют, ограничивают или непрозрачно распределяют финансовую поддержку).  

Начало 2025 года показало, насколько хрупка система внешней поддержки независимых медиа. Администрация Дональда Трампа заморозила программы международной помощи и начала демонтаж USAID: под сокращения попали в том числе более $268 млн, предназначенных для поддержки СМИ и свободного распространения информации. Для российских медиа в изгнании это обернулось сокращением бюджетов (в среднем на 6%, у некоторых редакций — до 30%), увольнениями и заморозкой проектов. Параллельно администрация попыталась резко сократить USAGM, финансирующее «Голос Америки», «Радио Свобода» и Radio Free Asia. Суды остановили часть сокращений, а в 2026 году Конгресс выделил USAGM $643 млн на международное вещание, отвергнув предложение администрации фактически свернуть агентство; однако финансирование осталось ниже прежнего уровня. История USAID и USAGM показала системную уязвимость медиа, зависящих от одного крупного донора или источника финансирования. 

Проблемы не ограничиваются грантовой журналистикой: традиционная коммерческая модель медиа тоже продолжает распадаться. В феврале 2026 года The Wash­ing­ton Post на фоне финансовых потерь и падения аудитории сократила около трети сотрудников. Бо՛льшую часть рекламы стали забирать соцсети, маркетплейсы, крупные платформы (Google, Apple, Face­book, Ama­zon и т.д.). Медиа пытаются строить новые бизнес-модели, но пока чаще закрываются, чем выживают.

Развитие генеративного ИИ создаёт новые возможности, но и новые угрозы: поисковики и чат-боты используют материалы СМИ для собственных ответов, всё реже отправляя читателей на сайты первоисточников. В 2026 году европейские издатели подали антимонопольную жалобу на Google AI Overviews, утверждая, что компания использует журналистский контент без справедливой компенсации, The New York Times связала замедление роста цифровых подписок со снижением поискового и реферального трафика. 

В идеальном мире медиа диверсифицируют источники дохода. Часть получают от рекламы, часть от донатов, часть — от грантов и спонсоров, из бюджета, от продажи мерча, услуг и продуктов. В реальности медиа, у которых яйца разложены по разным корзинам, встречаются редко. 

Весной 2023 года американская компания Buz­zFeed, один из пионеров цифровых медиа, закрыла новостное подразделение Buz­zFeed News, известное и вирусным контентом, и серьёзной журналистикой. Его бизнес-модель опиралась на рекламные доходы и распространение через крупные цифровые платформы, прежде всего Фейсбук^*. Когда соцсеть изменила алгоритм ленты, зависимость Buz­zFeed от платформенной дистрибуции стала проблемой. Далее трафик с внешних платформ продолжил снижаться, к этому добавился спад на рекламном рынке. Объявляя о закрытии, глава компании Джона Перетти признал, что слишком долго рассчитывал на то, что крупные платформы обеспечат необходимую дистрибуцию и финансовую поддержку бесплатной журналистике. Попытки диверсифицировать доходы были: в 2018 году Buz­zFeed News запустил программу пожертвований и платного членства, однако она не стала достаточной альтернативой рекламно-платформенной модели. 

Проблема не в одном неудачном источнике финансирования, а в том, что устойчивых экономических моделей для общественно значимой журналистики становится всё меньше. 

Меняется и само потребление информации. В алгоритмических лентах всё меньше места достаётся традиционному новостному контенту и всё больше — видео и контенту авторов, способных удерживать и развлекать аудиторию. Особенно это касается представителей молодого поколения: всё чаще они узнают новости через Ютуб и ТикТок. Связь аудитории с традиционными медиабрендами при этом слабеет: на первый план выходят конкретные личности — блогеры, инфлюенсеры и журналисты с собственным узнаваемым голосом. Эта тенденция меняет и сами редакции: 76% медиаменеджеров, опрошенных Reuters Insti­tute, рассчитывают, что журналисты будут чаще выступать от собственного имени и выстраивать прямые отношения с аудиторией, 39% опасаются потерять сильных авторов, которые могут уйти работать самостоятельно. 

Граница между журналистом и блогером становится всё более проницаемой, а вместе с ней размываются и привычные для аудитории признаки профессиональной журналистики: популярные «контент-мейкеры» нередко предлагают аудитории мнения и комментарии вместо фактов и, в отличие от редакций, не обязаны соблюдать журналистские стандарты точности и беспристрастности. 

🇷🇺 Что происходит в России

Россия на этом фоне погрузилась в безвременье, считает медиаменеджер и исследователь медиа Василий Гатов. 

Василий Гатов

исследователь

«Это безвременье может закончиться в любой момент, а может продлиться на десятилетия. И это важно учитывать. Никто из нас не бежит спринтерскую дистанцию, мы находимся не на первом году марафона, и задача — чуть дольше продержаться на этих кругах»

Россия — не первая и не последняя страна, в которой это «безвременье» наступило, отмечает Гатов: авторитарные режимы всегда будут объявлять журналистов врагами. 

Журналистика как институт, как «буфер между обществом и властью» погибла в России 24 февраля 2022 года, считает Ирина Воробьёва, журналистка «Новой газеты» и «Эха Москвы». Однако после её смерти родилась другая, и вырастет она тоже другой. Какой — предстоит увидеть. 

Ирина Воробьёва

журналистка

«Журналист в России сейчас — человек, который ходит босиком по оголённому проводу, и у него ещё разные весовые штуки в руках. То есть он всё время качается и его постоянно фигачит током»

Как закручивались гайки 

Российские власти начали закручивать гайки задолго до 2022 года. Вспомним, например, захват НТВ в начале 2000‑х, когда крупнейшее независимое частное телевидение разгромили и фактически национализировали. 

Однако после начала войны давить на медиа стали сильнее и не стесняясь. Сейчас ключевые инструменты давления выглядят так:

Расширенные права государственных ведомств: 

• Роскомнадзор может по требованию Генпрокуратуры, без решения суда ограничивать доступ к ресурсам, которые распространяют «фейки» об армии или «дискредитируют» использование Вооруженных сил РФ, а после неоднократных нарушений — блокировать ресурс пожизненно;
• Генпрокуратура может без суда приостанавливать деятельность зарегистрированного СМИ; а при неоднократном распространении запрещённых материалов может потребовать от Роскомнадзора признать регистрацию СМИ недействительной или прекратить действие лицензии на вещание, также без суда;
• Генпрокуратура может запретить или ограничить деятельность иностранного СМИ в России; 
• сохраняется и судебный механизм: по статьям 15 и 16 закона «О СМИ» регистрирующий орган может обратиться в суд с требованием признать регистрацию СМИ недействительной. 

Уголовное преследование: чаще всего журналистов, по подсчетам проекта «Журналистика под следствием», преследуют за распространение военных «фейков», уклонение от исполнения обязанностей «иностранного агента», «оправдание / пропаганду терроризма».  

Присвоение токсичных статусов:

• Статус «иностранного агента». Изначально касался НКО (2012), затем был расширен на СМИ (2017), физических лиц (2019), незарегистрированные общественные объединения (2020). Именно медиасфера стала главным поставщиком новых «иностранных агентов»: в 2025 году журналисты, блогеры и телеведущие составили около 40% всех физлиц, внесенных в реестр Минюста, подсчитало издание It’s My City. «Иноагентам» нельзя преподавать, поступать на госслужбу, организовывать публичные мероприятия, быть членами избирательных комиссий, принимать спонсорскую помощь, размещать рекламу. При этом они обязаны маркировать свои публикации и регулярно отчитываться перед Минюстом, в противном случае — уголовное дело.
• Статус «нежелательной организации» — фактически ликвидация медиа, которое, по мнению властей, угрожает национальной безопасности страны: блокировка сайтов, закрытие офисов, запрет публичной деятельности, административная и уголовная ответственность за любое взаимодействие. Впервые «нежелательной организацией» признали расследовательское медиа «Проект» в 2021 году. К июлю 2026 года статус получили не меньше 24 медиа, расследовательских проектов, фондов помощи журналистам и редакциям. 
• Статус «экстремистской» или «террористической» организации — один из самых жестких инструментов репрессий: деятельность таких организаций запрещается, участие в ней может стать основанием для уголовного преследования. В 2021 году российский ФБК^** был признан экстремистской организацией, и этот статус стал основанием для преследования сотрудничавших с проектом журналистов. В ноябре 2025 года Верховный суд признал террористической связанную с ФБК американскую Anti-Cor­rup­tion Foun­da­tion. Аналогичные механизмы применяются и к другим медиапроектам: Komi Dai­ly попало в список террористических организаций как предполагаемое подразделение «Форума свободных государств постРоссии», в июне 2026 года Росфинмониторинг признал «ОВД-Инфо»^*** экстремистской организацией. В этот же перечень попадают и отдельные журналисты — например, Сергей Ежов из The Insid­er, Анна Монгайт из «Дождя», красноярская журналистка Светлана Хустик.

Продолжается и ковровая бомбардировка другими требованиями — от возрастных маркировок до новых правил закона о рекламе. Это приводит к тому, что хоть что-то редакция наверняка нарушит, а значит — на любую найдется рычаг давления, под любую можно подобрать механизм уничтожения. 

Постепенно нарастает и техническая изоляция: уход из России или ограничения в работе многих сервисов, замедление платформ, запрет на распространение информации об обходе блокировок, блокировка мессенджеров, отключения интернета.  

Новая медиамодель

Политический контекст и цензура создали новую медиамодель в России. Исследовательница Ксения Лученко разделяет все медиа на две группы: цензурированные и нецензурированные. 

К цензурированным относятся:

1. Официальные пропагандистские СМИ, напрямую связанные с государством.
2. Издания, которые стремятся оставаться актуальными и предоставлять общественно значимую информацию, но при этом всё равно ограничены цензурой и правилами редакционной лояльности («Коммерсант», Forbes, «Ведомости»).
3. Издания, которые придерживаются журналистских стандартов, но при этом вынуждены соблюдать определённые цензурные ограничения, так как полностью или частично остаются в России («Новая газета», «Такие дела», «Люди Байкала», It’s My City).
4. «Серая зона» — локальные и нишевые издания, балансирующие на грани. Они пишут о том, что происходит в российских регионах или в отдельных сферах жизни, следуя профессиональным стандартам, но часто используя эзопов язык, говоря «между строк».

«Работать стало тяжелее в разы. Если текст слишком критический, и в нем есть намёк [на то], что в какой-то сфере стало плохо из-за “спецоперации”, то текст может не выйти. Полный блок на тексты, связанные с военнослужащими, ранеными и погибшими, на рассказ об их семьях», — рассказал сотрудник «Коммерсанта».

Медиа, независимых от цензурных ограничений, внутри России не осталось. Все, кто полностью или частично остается в стране и действует открыто от лица своего медиа, вынуждены соглашаться с ограничениями, в той или иной степени. Все неподцензурные работают в изгнании. Среди них Лученко выделяет:

1. Традиционные медиа («Дождь», «Медуза», «Вёрстка», «Холод»).
2. Медиа, созданные политическими деятелями (медиа ФБК, Ходорковского).
3. Нишевые медиа, созданные переехавшими НКО («ОВД-Инфо», «Теплица социальных технологий») и/или в связи с началом войны («Служба поддержки»).
4. Авторские проекты (Екатерина Гордеева, Ирина Шихман, Юрий Дудь).
5. Русскоязычные редакции европейских и американских холдингов (Русская служба Би-би-си, «Радио Свобода»).

К концу 2023 года, по оценкам исследователей, 1500–1800 журналистов уехали из России. В изгнании продолжили работу 93 русскоязычных медиа. Около трети из них запустились в 2022–2023 годах. 

Лола Тогаева

издательница «Вёрстки»

«Я увидела, как в России уничтожаются независимые медиа, в том числе те, в которых я работала. Было понятно, что зло торжествует, и никакой ответной реакции нет. Было ощущение, что размах бедствия и ответа, который независимая журналистика должна дать, совершенно друг другу не соответствуют»

Проблемы у редакций в изгнании примерно одинаковые: 

• страх потерять контакт с российской аудиторией, «чувство страны»,
• спикеры в России всё чаще боятся говорить, 
• редакциям всё сложней искать репортёров на земле, их работа становится всё более опасной, 
• многие уходят из профессии, столкнувшись с юридическими проблемами, страхом, нехваткой денег, выгоранием, 
• недостаточное финансирование: по данным исследования 2022 года, большинство медиа в изгнании живет за счёт грантов, при этом претендентов на гранты стало больше, а размер «грантового пирога» не увеличился, доноры откровенно предупреждают, что нужно готовиться и к его уменьшению, и кому-то, очевидно, придётся закрыться. 

При этом эмиграция даёт редакциям свободу, которой нет у оставшихся: возможность говорить прямо о том, про что внутри страны писать невозможно или опасно. 

Региональная журналистика в России

Главный редактор 63.ru Евгений Зиновьев убеждён: журналистика в России сейчас фактически запрещена, однако по сравнению с другими СМИ местные медиа находятся в более выигрышной позиции, поскольку в локальной повестке запретных тем гораздо меньше.

Система региональных медиа устроена иначе. В 2023 году «Четвёртый сектор» делал субъективный разбор (часть 1, 2, 3), разделив издания на несколько категорий (далее цитата):

1. Медиа, которые прославляют власть / поддерживают государственную риторику. Их можно дополнительно поделить на тех, кто ставит действиям местных властей только лайки, и тех, кто пишет также о проблемах («Царь хороший, бояре плохие»), нередко становясь единственной площадкой, к которой аудитория может пойти со своими бедами (но беды — строго по списку разрешенных). У таких СМИ проблем меньше всего: им платят по госконтрактам, рекламодатели не боятся с ними сотрудничать. Проблемы могут начаться, если власть возьмется за своих или режим сменится. Тогда придется переобуваться на лету.
2. Лайфстайл медиа, которые пишут, куда сходить на выходных, где лучший фалафель и в какой одежде лучше заниматься йогой. Они держатся подальше от «политики» и социальных проблем. Иногда подсвечивают общее положение дел публикациями вроде «Пять лучших лесов, чтобы поорать» или «Советы психолога для трудного времени». У них все неплохо, если удалось монетизировать свою работу. Рекламодатели идут, власть не трогает. Риски для них — падение рекламных бюджетов. 
3. Медиа, которые не занимают провластную позицию, пишут про социальные проблемы, но при этом не переходят «красную черту», установленную государством. Про семью, которая не может добиться переселения из аварийного жилья — напишут, про войну и её последствия для региона или проблемы ЛГБТ-людей — ни слова либо в предельно сухом изложении («Регион простился с погибшим на СВО»). Они выживают за счёт лояльной аудитории и рекламы. Иногда получают региональные госконтракты по «вегетарианским» темам. Но положение всё-таки нервное: если медиа становится слишком сильным раздражителем для местной власти, она может надавить на рекламодателей и по-дружески попросить их это медиа игнорировать.
4. Медиа, которые пишут про социальные проблемы и постоянно тестируют «красную черту». Подходят к ней близко, встают на черту, немного заходят за черту. Неугомонные. То список погибших опубликуют, то про завербованного убийцу напишут, то репортаж с акции феминисток опубликуют, то ещё как-нибудь «пошатают трубу». Они постоянно балансируют между желанием говорить и риском быть заблокированными. Холдингам вроде «Городских порталов» выживать легче, автономным медиа — сильно сложнее: рекламодатели боятся. Есть риск уголовных и административных дел, ещё можно погибнуть экономически, если начнут убивать штрафами и давлением на рекламодателей.
5. Медиа, для которых не существует черты. Это — медиа в изгнании исключительно. Нередко работают в гибридном формате: ЦУП выведен за пределы страны, команда или часть команды находится в России. Часто вынуждены анонимизировать авторов, чтобы не засветить их связь с изданием из соображений безопасности. 

Выживут ли региональные медиа? Василий Гатов считает, что это зависит от экономических условий: если рынок сможет их «содержать», а спонсоры и аудитория помогут. И, конечно, если государство не будет их уничтожать. 

Если ситуация не изменится, региональным изданиям придется трансформироваться, чтобы выжить: в группы типа «Подслушано», авторские проекты, волонтёрские и активистские медиа, анонимные телеграм-каналы и так далее.

🤔 Что делать? И зачем вообще идти в журналистику, если всё — вот так?

На вопрос «Что делать?» Гатов отвечает так: 

• Учиться: «Учиться у кого-то, учиться самому, учиться вещам, которые вы не умеете в профессии. Учиться чему-то, что вы сможете делать очень хорошо». Фотографировать, работать в кадре, собирать и анализировать данные. Пригодится».  
• Открыто себе признаться, что журналистика — не источник обогащения: «Журналистику надо воспринимать как определенное служение. Оно не всегда дает благосостояние, но почти всегда дает удовлетворение» (это не значит, что не нужно стремиться к достойной оплате своего труда, но идти в журналистику сегодня исключительно за деньгами — так себе затея). 
• Не бояться профессиональной миграции: «У вас есть право на выход. Лучше выйти, когда чувствуете, что не можете столько принять. Особенно когда работаете внутри России. Будьте готовы к эмиграции, хотя бы внутренней». 

А зачем оставаться? Журналистка и редактор Русской службы Би-би-си Анастасия Лотарева остаётся в журналистике, потому что считает её «своей профессией», любит её и воспринимает как общественно значимую. И это не изменится, несмотря на то, что режим признал её лично врагом народа и отменил журналистику в целом. 

Анастасия Лотарева

редактор Русской службы Би-би-си

«После начала вторжения я, как и все, думала про жизненные перспективы (я не собиралась уезжать никогда). Но бросать всё в такой момент было бы как в анекдоте: “Устроился мужик на работу в пожарную часть. Через месяц встречает друга, тот спрашивает: “Ну, как в пожарке работается?”. “Ты знаешь, неплохо. Зарплата хорошая, коллектив отличный, соцпакет, график удобный, но как пожар — хоть увольняйся!” Наша работа никогда особенно лёгкой, конечно, не была, но сейчас пожар. Так чего ж увольняться?»

Лотареву поддерживает мысль, что она описывает реальность «честно, непредвзято и подробно» и этим вносит свой вклад. Возможно, он пригодится «для Гааги». 

«Мне придаёт сил чувство долженствования. Моя частная жизнь разрушена полностью, я не верю, что когда-нибудь буду счастлива, но что поделаешь: на фоне исторических событий бывает и так, нужно это принимать», — говорит журналистка. 

Алексей, главный редактор одного из региональных медиа (собеседник попросил об анонимности) в разговоре с «Четвёртым сектором» сказал, что не понимает, почему вообще возникает такой вопрос. 

«Почему продолжает работать бизнес, которому резко повысили налоги фактически задним числом? Почему продолжают работать врачи, когда им приходится обеспечивать качество помощи в условиях постоянных ограничений? Почему продолжают работать инженеры, чьи разработки становятся частью решений с тяжёлыми последствиями для людей? Почему продолжают работать учителя, когда границы между образованием и пропагандой размываются? Потому что они делают то, что считают правильным и нужным, даже когда среда ухудшается. Вот почему», — объясняет Алексей.

По словам главреда, журналистика — просто его работа: она ему нравится, она приносит пользу обществу, он зарабатывает на ней достаточно денег для жизни, и ему ни за что не стыдно. 

Журналист Иван Козлов предпочитает не думать о размытых «миссии» и «смысле»: «Чем более высокопарно их понимаешь, тем сильнее огорчаешься — и в конце концов только зарабатываешь невроз». Ему достаточно видеть, что текст вызывает интерес, и у аудитории есть запрос на понимание происходящего в России.

Иван Козлов

журналист

«Важно продолжать заниматься своим делом и не путать это с “нормализацией”. То, что люди продолжают жить свои жизни и сталкиваться с разными коллизиями, никак не замыливает драматического контекста, в котором мы все живём, — наоборот, только усложняет его»

Для журналистки и фотографа Катерины (собеседница попросила 4С об анонимности) журналистика остается возможностью применять свои навыки и делать то, что любишь. Катерина продолжает работать в России. Ей важно рассказывать чужие истории — через текст и фотографию — так, «чтобы они непременно находили своего читателя и зрителя».

«Идеально, если материал в результате приводит к каким-то положительным изменениям. К сожалению, реально поменять ситуацию далеко не всегда возможно. Но возможно поменять чье-то мнение на отдельную тему или через историю одного человека рассказать о проблеме, о которой никто не догадывался и не размышлял раньше. Я и сама часто меняюсь в процессе работы над материалом — а значит, через свой опыт могу передать это другим. В этом смысле журналистика способна дотянуться до людей в разных уголках страны и за рубежом, чтобы принести другой взгляд, другое видение, сделать нас всех немного ближе».

Журналистка «Новой газеты. Европа» Виктория Литвин уверена, что её публикации помогают людям, хотя она может только догадываться, как именно. 

Виктория Литвин

журналистка

«Может, кто-то передумал идти на войну, кто-то узнал о проблеме в своём регионе, где-то чиновники заметили её и решили — возможно, непублично. Если бы наши материалы ни на что не влияли, разве стали бы нам присваивать статусы “иноагентов” и “нежелательных”, заводить уголовные дела?»

Параллельно с тем, как опытные журналисты ищут смыслы в профессии, в неё продолжают приходить и новые авторы. Проект «Синие капибары», стажировка «На земле», «Мастерская документальных историй» и «НЕжурфак» «Новой вкладки» появились после начала войны, их задача — обучать начинающих авторов, не нашедших себе места в зависимых от государства СМИ. Зачем они идут в журналистику сейчас? По разным причинам. 

«Дорогие сердцу люди уехали, и никого рядом не осталось. Я чувствую ответственность, хочется сохранить их наследие, чтобы начинания не погибли на корню. Чтобы всё, через что им пришлось пройти, не было напрасным. Я больше не могу молчать и прятаться за спины других людей», — говорит Маргарита, стажёрка проекта «На земле». 

Еще одна стажёрка Жанна пришла в журналистику, чтобы помогать менять мир к лучшему: «Звучит наивно и утопично. Но это так». 

«Я пришла в журналистику, потому что чувствовала потребность в этом. Возможно, меня восхитили или вдохновили репортажи знаменитых журналистов. Хотела заниматься именно этим: изучать Россию, писать о наболевшем, быть частью какой-то общности. Сейчас уже небольшой скепсис появился — “да кому это нужно” — и нет уже того запала. Но я все равно занимаюсь для себя. Россию по-прежнему интересно изучать. Плюс я глубоко уважаю эту профессию, соответственно, могу уважать в ней себя», — отвечает ещё одна стажёрка Ася. 

Невозможно предсказать наверняка будущее журналистики в России. Но по крайней мере у части коллег стакан — наполовину полон. 

Василий Гатов убеждён, что рано или поздно маятник качнётся в другую сторону: государство будет избегать любого участия в медиа: «В прекрасной России будущего это будет преступно. В постпутинский период надо возвращаться к рыночным идеям существования медиа». 

• Текст написала Дарья, волонтёрка «Четвёртого сектора», авторка гайдов.
• Отредактировала, дополнила и сверстала Анастасия Сечина, координаторка «Четвёртого сектора».
• Верифицировала Мария Ч., волонтёрка «Четвёртого сектора».